Киевский музей К.Г.Паустовского

БРАВО, УТОЧКИН!

Константин Паустовский



Неуклюжая длинная коробка с оглушительным треском поднялась над забором и низко полетела вдоль скакового поля. Извозчичьи лошади задрали головы и начали пятиться.

Коробка медленно приближалась. Бензиновый чад стрелял из неё равномерными синими облачками.

В коробке сидел, высунув ноги в жёлтых тупоносых ботинках, рыжий человек в соломенном канотье – смелый русский авиатор Уточкин.

Увидев его, извозчичьи лошади сорвались и понесли. Они исчезли в тучах пыли под грохот колёс и вопли извозчиков. А коробка – первый аэроплан – грузно пролетела над нами. Мы невольно пригнули головы.

За коробкой мчались мальчишки. За мальчишками бежали, придерживая шашки, городовые. Толпа кричала «Браво, Уточкин!», бросала в воздух шапки, свистела и аплодировала. Женщины махали Уточкину зонтиками. Оркестр играл попурри  из оперы «Жизнь за царя».

Развевались трёхцветные флаги. Солнце садилось за Демиевской заставой и золотило одинокие тополя.

Командующий киевским военным округом генерал Иванов стоял в лакированной коляске и , держась за плечо кучера, смотрел на Уточкина в бинокль. Потом генерал опустил бинокль, подозвал околоточного надзирателя и приказал ему, рисуясь своим громовым голосом:

- Прошу прекратить махание зонтиками! Авиатор от этого нервничает и может разбиться.

Мы с Фицовским не могли пробраться на трибуны. Мы остались на поле среди толпы, на примятой весенней траве.

В толпе я встретил своего старшего брата Борю и его товарища молчаливого студента Сикорского – будущего конструктора самолётов. Вообще, на поле было много знакомых. Учитель немецкого языка Иогансон и инспектор Бодянский стояли, взявшись за руки, как два закадычных друга.

Граф Потоцкий из меблированных комнат «Прогресс» пил в толпе лимонад. Продавец налил ему лимонад из стеклянного графина в гранёный стакан. Граф Потоцкий посмотрел лимонад на свет, выпил его залпом как водку, крякнул и вытер тараканьи усы.

Потом я увидел поручика Ромуальда в тугом кителе цвета хаки. Лицо у поручика было сизое и напудренное. Он галантно помог взобраться на деревянную тумбу молодой женщине с серой вуалькой на шляпе. Женщина стояла на тумбе, держась за руку Ромуальда.

Граф Потоцкий подошёд к поручику и начал что-то говорить, шевеля усами. Поручик покраснел, вытащил левой рукой из кармана пять рублей и сунул графу Потоцкому. Граф снял студенческую фуражку и, отступая задом, исчез в толпе. Женщина обернулась и что-то сказала поручику. Это была мадмуазель Мартэн. Поручик выпятил грудь и усмехнулся.

Я не видел мадмуазель Мартэн с того мартовского вечера, когда мы расстались с ней под фонарём около аптекарского магазина. Она очень изменилась и казалась сейчас совсем юной. Она смотрела на поручика сияющими глазами. Издали был слышен её французский гортанный смех.

 Я не знал, что поручик знаком с мадмуазель Мартэн. Это открытие меня раздосадовало. Но я вскоре потерял мадмуазель Мартэн и поручика из виду.

Уточкин сделал плавный поворот и опустился на беговую дорожку.

Полёты показались нам простым и безопасным делом, - Уточкин летал над самой землёй, почти задевая за головы зрителей.

Усталые и счастливые мы возвращались в город по пыльному Святошинскому шоссе мимо керосиновых складов и велосипедных мастерских. Мы с уважением смотрели на эти мастерские. Среди снятых велосипедных колёс и передач работали мастера в грязных фартуках. Вот в такой же велосипедной мастерской в безвестном американском городке братья Райт сделали свой аэроплан.

Я был современником нескольких великих открытий – кино, автомобиля, аэроплана. Все эти открытия в своём начале, или, как было принято писать в старомодных книгах, «на заре своего существования», выглядели немного смешно и были окружены поэтичностью, исходившей, по-видимому, от их изобретателей – простых мужественных людей.

Все эти изобретения были добрые вещи из мира чудес. Аэроплан должен был дать людям новые радости, приблизить отдалённые страны, наполнить птичьей легкостью тело.

Мы восторженно говорили об этом на Святошинском шоссе. Мы не могли тогда так далеко заглянуть в будущее, чтобы услышать вой тонных бомб, падающих на мирные города, не могли представить себе, что через несколько десятилетий нам придётся зарываться в землю, уходить в серые подвалы и щели, потому что вот этот приют птиц – небо над нашей головой – станет приютом убийц.

И мог ли я тогда думать, что через тридцать с небольшим лет я буду лежать на сухом колючем поле около Тирасполя и смотреть изпод локтя, как чёрные «Хейнкели» с угрюмым рёвом проносятся над головой, как рвутся рядом бомбы и каждый раз земля вздрагивает и больно бьёт в грудь.

Почему-то там, под Тирасполем, я вспомнил этот весенний киевский вечер, и крики «Браво, Уточкин!», и попурри из «Жизни за царя».

Следя за полётом Уточкина, я подумал, что вот – мой отец умер два месяца назад и не увидел первого человека в воздухе. Я представил себе, сколько бы он сказал по этому случаю радостных слов, и как бы это укрепило его веру в счастливое будущее моего поколения.

Но он умер, и дядя Илько прислал мне на днях фотографию его могилы. На деревянном кресте можно было прочесть надпись, сделанную дядей Илько. Он написал на кресте свои любимые стихи: «И меня в семье великой, в семье вольной, новой, не забудьте, помяните тихим добрым словом».

Отец умер, и мама, побыв немного в Городище и в Киеве, опять уехала в Москву.

В Городище она совсем не плакала, но в Киеве она наплакалась вволю вместе с бабушкой Викентией Ивановной и с пани Козловской.

К тому времени умерла от порока сердца тётушка Ефросинья Григорьевна, и бабушка переехала в Киев к одной из своих дочерей – тёте Вере, вышедшей замуж за крупного киевского дельца.

У тёти Веры был свой дом на окраине города, на Лукьяновке. Бабушку поселили в маленьком флигеле, в саду около этого дома.

Мама плакала от своего горя, бабушка – от своего, - после независимой жизни в Черкассах она чувствовала себя нахлебницей в чопорном доме тёти Веры, а пани Козловская плакала из сочувствия к маме, но, главным образом, потому, что у неё тоже было своё горе.

Я догадывался об этом по разным мелким признакам, пока окончательно не убедился, что пани Козловская горюет из-за того, что поручик Ромуальд заболел дурной болезнью.

Ромуальд сразу высох и русые его волосы, стриженные ёжиком, позеленели. Он начал сильно душиться.

На имя поручика всё чаще приходили посылки из Лодзи и Белостока от таинственных и жульнических «институтов виталлопатии».

Эти институты печатали в газетах объявления. На них был изображён измождённый, но ещё могучий человек со вздутыми бицепсами. Он пытался разорвать сжимавшего его удава. Объявления, обыкновенно, начинались многообещающими словами:

«Если вы страдаете тайными пороками и болезнями, пришлите нам письмо м подробным изложением признаков вашего страдания м пять семикопеечных марок. Диагноз вашей болезни будет заочно поставлен лучшими профессорами Берлина, Варшавы, Вены. Вам будет сообщен несложный способ лечения. Наш институт не преследует коммерческих целей. Его задача – помощь страждущему человечеству. Мы имеем тысячи благодарственных писем от людей, которым мы вновь открыли радости жизни. Ваше имя будет сохранено в тайне».

Потом за три рубля институт высылал лекарство. Оно не помогало. Тогда институт высылал лекарство за восемь рублей. Потом за десять рублей.

Ромуальд Козловский явно разорялся на этом. Пани Козловская начала даже занимать у меня деньги.

Поручик не отличался хорошим вкусом. Любимой его книгой был сборник анекдотов под названием «Перлы и адаманты всемирного юмора».

Как-то я попросил у пани Козловской эту книгу. Из книги выпало письмо, напечатанное на ремингтоне фиолетовыми буквами. В письме было сказано:

«Ваша болезнь неизлечима. Все силы науки, какими мы обладаем, не в состоянии помочь вам. Вы запустили болезнь и довели её до той стадии, когда остаётся надеяться на волю провидения. Мы сделаем последнюю попытку и приготовим для вас сложное и дорогое лекарство из ртутных препаратов и редких трав. Если оно не подействует, то наш институт должен будет признать себя бессильным. Пришлите сорок рублей».

Не знаю, помогло ли поручику это последнее средство. Должно быть, нет, потому что вскоре после этого пари Козловская принесла мне в комнату табурет, таз и кувшин с водой и сказала, чтобы я мылся у себя, а не в общей маленькой ванной комнате, потому что у Ромуальда экзема, и я могу заразиться.

Я ответил, что буду осторожен и не заражусь. Пани Козловская опустилась на стул и заплакала. Я успокаивал её и говорил, что экзема это пустая болезнь и что поручик, конечно, вылечится.

- Так, так! – соглашалась пани Козловская м вытирала глаза. – Так, так! Я тоже верю. Бог спасёт его.

Постепенно я привык к болезни поручика и перестал думать о ней.

Но сейчас, когда я вернулся с полётов Уточкина, я снова вспомнил об этом. Я вспомнил мадмуазель Мартэн, вспомнил, как он смотрела на поручика сияющими глазами, и как потом я мельком увидел её после полётов на Святошинском шоссе. Она шла под руку с Ромуальдом скользящей походкой и смеялась.

Романтизм и пылкость, которыми я отличался в юности, натолкнули меня на мысль спасти мадмуазель Мартэн. Но как это сделать? Я решил посоветоваться с Фицовским.

 

На следующий день на большой перемене я рассказал ему свои подозрения насчёт поручика и мадмуазель Мартэн. Фицовский дёрнул себя за русую прядь на лбу. Он делал это в минуты замешательства. Потом он спросил:

- Французская болезнь?

- Да.

- А ты уверен? Смотри, вмажемся а глупую историю. Где доказательства?

Я рассказал ему всё, что знал о болезни поручика.

- Мало! Сам понимаешь, надо бить наверняка.

Я подумал, что мне придётся искать новые доказательства болезни поручика. Мне стало противно. Я сожалел, что заговорил об этом с Фицовским.

- Ну хорошо, - сказал я. – Оставим всё это. Чёрт с ним!

- Э-э, нет. Если он болен и всё складывается  так, как ты говоришь, то это преступление. И при том одно из самых подлых. Тогда изволь действовать. Красивым жестом не отделаешься. Я знаю эту твою манеру – хорошо начинать и плохо кончать.

Где же было взять доказательство? Я думал об этом и, наконец, меня осенило: пять рублей! Зачем поручик дал графу Потоцкому во время полётов Уточкина пять рублей? По тогдашним временам это были большие деньги. Нищим не давали таких подачек. Значит, поручик хотел поскорее избавиться от графа Потоцкого при мадмуазель Мартэн. Значит, граф Потоцкий знал что-то о поручике.

Вечером в этот день, возвращаясь после урока от Маруси Казанской, я зашёл в меблированные комнаты «Прогресс». Бори не было дома. Граф Потоцкий сидел в своём номере на кровати, свесив босые унылые ноги.

- Моя тигрица, - пожаловался он, - зверствует сегодня, как никогда. Унесла ботинки! Это имеет свой смысл. Ибо я ещё не дошёл до того, чтобы шлёпать босиком по Крещатику. Семейный арест, так сказать.

Граф деланно засмеялся и посмотрел на мои ботинки, - они были ему явно малы.

Я достал из кармана коробку хороших папирос «Сальве» и протянул графу. Граф заметно оживился и попросил у меня рубль на водку. Я дал ему рубль.

- Ух! – воскликнул граф. – Есть полбутылки! Теперь заживём. Катька слетает в казёнку. Я с ней поделюсь.

Пока Катька – гнусавая и несообразительная девица – бегала в казёнку, я успел завести с графом разговор о поручике Ромуальде. Я оказался прав. Граф знал всё.

- Фараон! – презрительно сказал граф о поручике Ромуальде. – Он здесь, в наших номерах заразился. Нажаловался, собака. Были потом неприятности у девиц с полицейским врачом. А теперь ходит по городу с жантильной девицей. Но недолго ей красоваться! Недолго!

Граф замолчал.

- Знаете, юноша, - он посмотрел мне в глаза, - я всё пропил. Но сердце своё пропить не опасаюсь. Чего боюсь, неизвестно. Может быть, страшного суда. Но кто бьёт по голове ребёнка, тот и для меня есть подлец. Ч мог бы удушить его своими руками. Да пальцы у меня не сжимаются.

Граф сжал кулак. Кулак дрожал. Граф всхлипнул и вытер глаза рукавом. Перед этим он осмотрел рукав и выбрал на нём место почище.

Я ушел. На улице около меблированных комнат меня окликнул Боря. Мы остановились в тени каштана недалеко от тусклого фонаря.

- Ты был у меня? – спросил Боря.

- Да… то есть нет… не совсем у тебя.

- А ну-ка! – Боря подозрительно посмотрел на меня. – Выкладывай, что случилось!

Я рассказал. Боря слушал, нахмурившись.

- Знаешь что? – сказал он. – Ты фантазёр. Это давно известно. Но ты уже не мальчишка. Пора бросить фантазии. Всё это глупо. Зачем ты лезешь в чужие дела? Ты что? Член общества трезвости? Или дама-патронесса?

- Глупо то, что ты говоришь, - ответил я, краснея от обиды. – Всё равно я сделаю так, как решил. Я расскажу всё мадмуазель Мартэн.

- Ах так! Тогда советую тебе раньше убраться из квартиры пани Козловской. Чтобы поручик не прострелил тебе череп.

- Это моё дело!

- Эх ты, Дон-Кихот из Дикого переулка! Но, в общем, можешь в случае необходимости перебираться ко мне. И приходи послезавтра на последний полёт Уточкина. Он будет летать с пассажирами.

- Ладно, - ответил я. – Посмотрим, что еще будет до послезавтра.

- Давай договоримся. – сказал Боря. – Не горячись, пожалуйста. Может быть, ты напутал. Я постараюсь проверить. Встретимся на Уточкине и я тебе всё расскажу. И если ты окажешься прав, то так и быть – делай что хочешь.

Я согласился, и мы расстались.

Утром, в день полётов Уточкина с пассажирами, ко мне в комнату постучал поручик Ромуальд. Я отворил дверь. Усы у поручика шевелились. На шее висело мохнатое полотенце.

- Попрошу. – проговорил поручик ледяным голосом, - освободить комнату! Даю вам сутки сроку. Никаких объяснений я предъявлять не намерен.

- Прекрасно! – ответил я.

- Ах, прекрасно? – спросил зловещим голосом поручик Ромуальд. – Даже прекрасно? – повторил он разъяряясь.

- Я – Козловский! – крикнул надтреснутым голосом поручик и схватился обеими руками за мохнатое полотенце. Пани Козловская охнула за стенкой. – Ваш брат позволил себе нахальный поступок по отношению ко мне. Я не желаю, чтобы вы после этого здесь оставались.

Я закрыл дверь.

- Вы такой же нахал, как и ваш брат! – произнёс поручик за дверью и прислушался.

Я ничего не ответил. Поручик подождал и, шлёпая ночными туфлями, ушёл к себе.

Я начал складывать в чемодан вещи. Я снял со стены портреты Виктора Гюго и Байрона. У комнаты тотчас сделался растерянный вид. Было тихо. Потом поручик неожиданно крикнул в своей комнате:

- Я – Козловский! Я никому не позволю!

Он изо всей силы грохнул кулаком по столу.

Со стены упала гитара. Гром её струн пронёсся по притихшей квартире, как вопль.

- Матка боска! – воскликнула по-польски пани Козловская. – Что это за ирритация!

Днём я переехал к бабушке Викентии Ивановне на Лукьяновку. Бабушка очень обрадовалась.

Во флигеле, где жила бабушка, было четыре маленьких комнаты. В одной жила бабушка, во второй – старый виолончелист Гаттенбергер, третью комнату бабушка отвела мне, а четвёртая была холодная и называлась «теплицей». Весь пол в ней был уставлен вазонами с цветами.

Я перевёз к бабушке свои вещи и тотчас поехал на полёты Уточкина. Мне очень хотелось услышать, что узнал Боря.

Было пасмурно. По временам начинал накрапывать дождь. На скаковом поле было гораздо меньше народу, чем во время первого полёта.

Я опоздал. Полёты уже начались. Когда я подошёл, Уточкин пролетел над моей головой. За спиной авиатора я увидел Борю. Он сидел, подняв воротник тужурки, и помахал мне рукой.

Уточкин долго делал круг над полем. Пахло мокрой сиренью, дымом папирос. На этот раз оркестр играл арию из «Садко»: «Не счесть алмазов в каменных пещерах». Сонно рокотал слабенький мотор.

Мадмуазель Мартэн на полётах не было. На тумбе, где она стояла в прошлый раз, теперь стояла гимназистка в дождевом плаще, держась за руку другой гимназистки, и говорила:

- Варя, давай полетим! А, Варя?

Уточкин опустился. Я побежал к самолёту навстречу Боре.

- Изумительно! – сказал мне Боря. Он был очень возбуждён. – Это лучше всякого плавания  и всяких коньков. Это тебе не скетинг-ринг.

- А что ты чувствовал?

- Воздух плывёт навстречу, как река. Понимаешь, как река! И всё видно. Даже как дождь бьёт по лужам. Изумительно! – повторил Боря, потом посмотрел на меня и улыбнулся.

- Ты что? – спросил я.

- К кому переехал?

- К бабушке.

- Ну что ж. Там тебе будет хорошо. Так вот, слушай. Как это ни странно, но ты оказался прав. Насчёт поручика.

- Ага!

- Ничего не «ага». Ты мог наделать чёрт знает чего. Поэтому я сам разобрался с поручиком. Как? Довольно просто. Я пришёл к нему и сказал, что мне всё известно и что если он не оставит в покое Мартэн, то я сообщу обо всём обществу офицеров его полка. Волей-неволей, а его должны будут выкинуть за черту.

- Он кричал? – спросил я.

- Не очень. А на тебя?

- Не очень.

- Но в общем, - сказал Боря, - хватит этих историй. Не поймёшь - глупые они или нет. И нужны они или нет?

- Неужели не понимаешь?

- Честное слово, не понимаю. С тобой разве чего-нибудь разберешь.

Со скакового поля я возвращался на Лукьяновку. Я был счастлив.

Моросил дождь. Было тепло, тихо. Сумерки спускались на город. У бабушки во флигеле горела настольная лампа с розовым абажуром, похожим на большой перевернутый тюльпан.

Бабушка ждала меня. Самовар стоял на столе. В открытые окна тянуло мокрым жасмином. За стеной пела виолончель соседа Гаттенбергера.



Создан 31 мар 2018



  Комментарии       
Всего 1, последний 3 мес назад
Герман 11 июл 2018 ответить
Спасибо за чудесную главу! Анна Ахматова тоже запомнила этот день и этот полет Уточкина.
Имя или Email


При указании email на него будут отправляться ответы
Как имя будет использована первая часть email до @
Сам email нигде не отображается!
Зарегистрируйтесь, чтобы писать под своим ником
Экскурсии по Киеву Благотворительная организация «СИЯНИЕ НАДЕЖДЫ» Международная газета Быть добру ГИЛМЗ А.С.Пушкина Хореография и танец Концерты авторской песни и спектакли в Киеве Феодосия танцы